Игра на повышение

Беседовал Виктор Вахштайн

Исторически российская система высшего образования оказалась расколота на два автономных и непроницаемых сегмента – на государственные и негосударственные вузы. Раскол этот с каждым годом становится все глубже: уже сегодня «негосударственный» и «коммерческий» на языке системы образования – слова-синонимы. Такое положение дел фактически не оставляет места для формирования особой, одновременно негосударственной и некоммерческой университетской среды. Логика развития российской образовательной модели вытеснила все потенциально независимые университеты, нацеленные на создание новых образцов академической жизни, в область «коммерческих предприятий». Какие стратегии доступны таким камерным элитным вузам, по-прежнему мыслящим себя прежде всего в качестве общественно-государственных институтов («public institution»)? Как сегодня распределяются риски между государственными и негосударственными университетами? Есть ли место фундаментальной науке в негосударственном вузе? Обо всем этом мы беседуем с ректором Московской высшей школы социальных и экономических наук Анатолием Георгиевичем Каспржаком.

  

– Давайте начнем с предельно общего вопроса. Как бы вы охарактеризовали место МВШСЭН в сложившейся системе негосударственного образования?

– На сегодняшний день состояние российских негосударственных вузов вполне обоснованно можно назвать кризисным. Дело вот в чем: когда работникам высшей школы пришла в голову мысль превратить образовательную деятельность в источник дохода, возникла целая когорта негосударственных вузов и полугосударственных филиалов, имитирующих «современное образование». При наличии лицензии, аккредитации, права отсрочки от армии и московского бренда в N-ском уезде эти учебные заведения, по сути, торговали дипломами, что в 90-е годы было весьма прибыльным бизнесом. К тому же и конкуренция на этом рынке отсутствовала: государственные вузы переживали не лучшие времена.

Сейчас ситуация изменилась: положение государственных вузов заметно улучшилось. Вы можете это сами наблюдать – зайдите в любой технический институт, некогда готовивший специалистов для ВПК. Получив возможность брать определенное число абитуриентов на платной основе, обладая серьезным кадровым потенциалом и занимаясь мониторингом качества образования, государственные учебные заведения начинают возвращать себе студентов. У «вузов-имитаторов» почва уходит из-под ног – продолжать имитацию образования, игнорируя происходящие изменения, уже невозможно. И вот здесь возникает серьезная проблема! У нас ведь не принято делать различия между учебными заведениями, превратившими образование в бизнес, и теми структурами, которые в начале 90-х создавались как «университеты нового типа» для реализации инновационных образовательных проектов. Нажим идет на всех – и на «вузы-имитаторы», и на «вузы-реформаторы».

 

– Вот об этом поподробнее, если можно…

– Приведу только один пример – аренда помещения. Налогообложение сейчас таково, что негосударственные вузы тут практически не имеют преимуществ перед бизнес-структурами. При этом ведь настоящее образование никогда не было бизнесом. Посмотрите на бюджет Оксфорда и Кембриджа – львиную долю его составляют доходы от реализации проектов, выполнения заказов национальных научных фондов. Еще две статьи дохода – средства из государственного бюджета и спонсорская помощь. (У нас пока наблюдается явный дефицит Третьяковых и Мамонтовых, желающих помочь развитию высшего образования.) В итоге негосударственный вуз оказывается «обложен, как зверь егерями»: он зажат между непомерной арендной платой и налоговым бременем.

Добавлю, что период рождения вуза – период становления научных школ. Если говорить о среднем возрасте сегодняшних отечественных негосударственных вузов, то он составит 10-15 лет, это, конечно, не срок для формирования научной школы (подчеркиваю: речь идет только о «серьезных» негосударственных вузах, действительно ориентированных на развитие науки и образования).

Фактически у негосударственного университета остается только два выхода. Первый – огосударствление, слияние с каким-то государственным учебным заведением. Мы уже наблюдали этот процесс на примере частных школ около десяти  лет назад. Тогда негосударственные школы сменили статус, «выторговав» себе при этом некоторую автономию. (Законодательная база сейчас это позволяет.) Другой выход – сознательная «игра на повышение»: инвестиции в научные разработки, в формирование научных школ, в производство по-настоящему уникального образовательного продукта, т.е. переход с «экстенсивного» пути развития на «интенсивный».

 

– И это выход для возглавляемого вами Российско-британского университета?

– Да. Двенадцать лет назад МВШСЭН создавалась как учебное заведение нового типа, как экспериментальный вуз с конкретной миссией. На мой взгляд, с задачами, которые ставились при ее создании, Московская школа справилась – например, она решила проблему социальной мобильности определенной части гуманитариев, живших по всей России. Им, для того чтобы начать работу в серьезных научных центрах Москвы, Санкт-Петербурга, Новосибирска, нужно было получить адекватное академическое образование. (Качественное же  гуманитарное образование в России – в отличие от технического – традиционно централизовано: кроме двух-трех классических университетов, получить его было негде.) Для этой части слушателей в МВШСЭН были выделены гранты на обучение и проживание из средств западных фондов.

То же касалось и преподавателей: в 90-е годы ситуация с преподавательскими зарплатами была крайне тяжелая. Профессорам – особенно гуманитариям – приходилось либо влачить свое существование от гранта Сороса до гранта Форда, либо уезжать за границу (что многие тогда и сделали). Школа стала своего рода прибежищем для тех, кто не хотел ни уходить из профессии, ни эмигрировать из страны.

Сейчас ситуация изменилась, и Московской школе приходится решать совсем другие задачи. Как негосударственному вузу МВШСЭН предстоит сделать выбор одной из двух стратегий. Можно выживать за счет увеличения количества слушателей (для учебного заведения, не имеющего собственного помещения, эта стратегия практически неприемлема). Можно развиваться за счет освоения абсолютно новых – а потому рискованных – образовательных программ; тех, на которые государственный вуз просто не решится. Для негосударственной «камерной» структуры привлекательным является именно такое «рискованное производство». Например, политтехнологов сегодня не готовит разве что Сельскохозяйственная академия, а вот политических аналитиков или социологов с фундаментальными знаниями в области политической теории и практики принятия политических решений наши вузы практически не выпускают. На мой взгляд, одна из причин стремительного роста Государственного университета – Высшей школы экономики как раз и состояла в том, что это был очень динамичный (и поначалу небольшой) вуз.

 

– То есть происходит что-то вроде перераспределения рисков в высшем образовании – риски принимают на себя небольшие негосударственные вузы в надежде на больший «выигрыш». Значит ли это, что крупные государственные университеты, университеты-тяжеловесы, в перспективе примут на себя функции «хранителей традиций»?

– На эту тему у меня есть одно наблюдение из жизни английских школ. В Англии главное отличие государственных общеобразовательных учреждений от элитных частных пансионов состоит не в контингенте учащихся и преподавателей. А в отношении к инновациям: никакие инновации в частной английской школе попросту невозможны. Всякое изменение в учебных заведениях вроде Итона или Харроу воспринимается как изменение к худшему. (В Итоне даже учителя ходят в форме.) И у такого отношения к прогрессу есть серьезные основания – английские частные школы действительно «хранят традиции» британского школьного образования.

Большие государственные вузы вынужденно занимают сходную позицию. Знаете, когда был создан завод ВАЗ, его директором стал итальянец. Так вот первое, что он сделал на своем посту, – запретил рационализаторские предложения. Государственный университет, ориентированный главным образом на выполнение государственного заказа, обязан сделать то же самое, если хочет сохранить эффективность. И это дает динамичным негосударственным структурам конкурентное преимущество – мы не отягощены значительной частью госстандартов (я сейчас не имею в виду государственные программы): легче регулировать зарплату, переводить деньги со статьи на статью, отсутствует казначейская форма отчетности. Одним словом, мы можем рисковать.

 

– Риск – это часть политики «интенсивного развития»?

– Именно. Другая ее часть – капитализация интеллектуальных ресурсов, привлечение людей, готовых работать в новых условиях. Эти люди с трудом прошли бы конкурс на кафедре какого-нибудь гуманитарного факультета классического вуза, здесь же они смогут стать лидерами зарождающихся программ и направлений. При этом я отдаю себе отчет, что со временем они уйдут – либо сменятся интересы, либо возросшие амбиции поведут их дальше. И это нормально.

 

– Не могли бы вы привести несколько примеров таких рискованных стратегических решений?

– В России до сих пор существует серьезная проблема с подготовкой управленцев и аналитиков в области образования. Удачным стратегическим ходом МВШСЭН было создание Центра изучения образовательной политики. Центров образовательной политики очень много! А вот центров изучения образовательной политики на всем постсоветском пространстве не было и нет нигде, кроме нашей школы. В рамках этого центра постоянно разрабатываются новые образовательные продукты. Последняя разработка – программа подготовки специалистов в области оценки качества образования, которая вскоре будет валидирована Манчестерским университетом.

Другое приоритетное направление – упомянутая выше «Политическая социология», которая, как мы полагаем, будет востребована не только государственными структурами (особенно в регионах), но и крупными корпорациями, все более настойчиво проявляющими интерес к качественному образованию. Интерес этот, кстати, имеет под собой весьма прочные основания. Когда топ-менеджмент крупных компаний признает, что их деятельность не ограничивается (и не может ограничиваться) только приумножением капитала, появляется спрос на специалистов, владеющих средствами социального и политического анализа, способных «вписать» эту корпорацию в мировой политический контекст.

Я пока обозначил только прикладные разработки, однако за школой прочно закрепилась репутация серьезного центра фундаментальных исследований в области гуманитарных наук. И это та область, которая сегодня вновь становится востребованной. Так что у нас появляется поле для эксперимента – сопряжения фундаментальных исследовательских проектов и инновационных образовательных программ.

 

– То есть курс на интеграцию фундаментальной науки и инновационных форм образования в МВШСЭН  будет продолжен?

– Да, но уже на принципиально новом уровне. Сегодня у нас появилась возможность отрефлексировать сделанное основателями Московской школы. Прежняя миссия школы, как уже говорилось выше, в основном выполнена, и сейчас необходимо понять, чему именно мы обязаны своему успеху. Почему факультет психологии вдруг стал так востребован в последние годы? Почему востребован тот же Центр изучения образовательной политики? Почему факультет социологии, реализуя совместную образовательную программу с Высшей школой экономики, оказался столь выигрышным с точки зрения привлечения в школу лучших студентов-социологов? Наступил момент самоанализа – результаты этой рефлексии будут обобщены и лягут в основу новой миссии вуза. Только сформулировать ее должен не ректор и не попечительский совет (их задача – начать дискуссию), а сами сотрудники школы.

 

– Стратегия поиска новых ниш на рынке образовательных услуг  предполагает, что и руководство вуза, и его коллектив готовы к принятию рискованных управленческих решений. Насколько комфортно вы чувствуете себя в такой «сумеречной зоне» рискованного производства?

– Всю свою, теперь уже можно сказать, долгую профессиональную жизнь я делал рискованные вещи – сначала, еще в советское время, стоял у истоков гимназического образования, потом в Московской школе создавал Центр изучения образовательной политики. И сегодня, не скрою,  есть вопрос, не дающий мне покоя: может ли выжить в современных российских условиях негосударственный вуз, не торгующий дипломами, а предоставляющий качественное образование в сфере гуманитарных наук? Чтобы получить ответ на этот вопрос, важный, по-моему, не только для меня, готов рискнуть еще раз.