Принять вызов и продолжить движение…

Беседовали
Марина Пугачева и Виктор Вахштайн

Пятнадцать лет вряд ли можно считать значительным периодом для университетской истории. Однако последние пятнадцать лет развития системы высшего образования в России – это период трансформации самой идеи университета. В том числе и под влиянием интернационализации, активного взаимодействия с иными культурными формами университетской жизни. О том, «как все начиналось», как создавалась первая российско-британская совместная магистратура, какие параллельные тенденции сегодня можно наблюдать в российской и английской университетских средах, мы беседуем с ректором Московской высшей школы социальных и экономических наук (в прошлом – главой отделения социологии Манчестерского университета), офицером ордена Британской Империи (ОВЕ) Теодором Шаниным.

 

– Расскажите, как создавалась Московская школа социальных и экономических наук. Как родилась сама идея организации такого вуза и как она реализовывалась в начале 90-х годов?

– Идея создания школы возникла в середине 80-х, в разгар перестройки. Я тогда встречался в Москве со своими друзьями – Татьяной Заславской, Юрием Левадой, Виктором Даниловым, – и мы, преисполненные оптимизма, говорили о том, чем можем помочь начавшейся демократизации, прежде всего – демократизации в сфере образования, поскольку эта сфера была близка нам всем. (Хотя из-за советского разделения на академию и университет, более серьезные, «продвинутые» коллеги преподаванием часто не занимались – они работали в академии, в исследовательских структурах.)

Нас особенно занимал вопрос о подготовке новых академических преподавателей: т.е. тех, кто действительно смог бы повлиять в будущем на развитие новых академических систем. И потому надо было c особым тщанием работать на ниве постдипломного образования, поскольку в нем воспроизводится не только научный, но и экспертный потенциал. Я написал письмо министру образования СССР Ягодину (кстати, настоящему «горбачевцу», проведшему также год в «Imperial College» и знавшему цену английскому образованию). В этом «меморандуме» я описал свое видение проблем советского образования и предложения по их поэтапному решению, чтобы перенести в Россию наиболее эффективные формы современного образования, хорошо зарекомендовавшие себя в англосаксонских странах, да и не только в них. Разумеется, речь шла не о банальном заимствовании чужих подходов и элементов образовательных систем: такого рода «парашютирование» либо невозможно, либо просто опасно. Мое предложение состояло в создании серии международных университетов: англо-российского, американо-российского, французско-российского, немецко-российского. В каждом из них следовало работать над интегрированием тех или иных зарубежных форм обучения с российскими традиционными методиками. На базе этой практики можно было бы со временем выделить наиболее успешные «образцы» и распространить полученный опыт.

Ягодину идея понравилась. Через некоторое время был подписан договор, но, к сожалению, перестроечный аргумент «страна еще не готова…» в тот момент начал брать свое. Идею урезали до российско-британского университета. Финансовый вопрос решился благодаря участию в проекте Британского совета в России (в то время им руководил человек, хорошо знавший местные условия). Часть средств выделил Фонд Сороса. В общей сложности мы собрали 90% запланированного бюджета. Российская сторона обязалась предоставить 10%, помещение и жилье для нескольких английских преподавателей. Представители российской стороны настояли на том, чтобы я возглавил это начинание. Сначала я отказался, но потом меня все же переубедил Юрий Левада. Он сказал: «Начать придется тебе, нужно упрямство и знание России». Так что я отправился в Манчестерский университет просить трехлетний отпуск.

Подписание договора отпраздновали в «Президент-отеле». Все друг друга сердечно поздравили. Надо сказать, что на переломе эпох, в период распада Союза, министры сменялись невероятно быстро. Ягодина уже не было, и когда пора было запускать проект, очередной министр сообщил, что его ведомство не может обеспечить жильем английских преподавателей. У нас уже была сколочена небольшая рабочая группа. Мы посовещались со спонсорами и решили эту проблему. Тогда из министерства сообщили, что не могут выделить учебное здание. Мы опять нашли решение. Последний пункт договора также не был соблюден: 10% финансирования российская сторона не смогла предоставить. Тогда Британский совет велел мне прекратить переговоры, что я с радостью и облегчением сделал. Так завершился первый и, казалось, последний этап создания школы. Я занялся другими делами – их в жизни много.

 

– А когда начался второй этап?

– Спустя несколько лет мне позвонил ректор Академии народного хозяйства Абел Аганбегян. Задал пару вежливых вопросов, а потом спросил: «Что стало, интересно, с российско-британским университетом?» Я говорю: «Ничего не происходит». «Как насчет того, чтобы вернуться к российско-британскому проекту?» Я ответил, что с существующими чиновничьими структурами работать не буду. Да и многое поменялось за эти годы: команда распалась, руководитель Британского совета ушел, спонсоры о нас успели забыть. Аганбегян ответил фразой: «Не надо работать с министерствами! Работайте со мной!»

Я согласился. Часть ресурсов опять дал Сорос, часть – Академия народного хозяйства. Так мы и создали первую российско-британскую магистратуру. В этом году у нас будет двенадцатый выпуск магистров.

 

– Насколько высоки были «культурные барьеры»? Насколько велика дистанция между двумя «университетскими культурами» – английской и российской? И как решалась проблема «аккультурации» студентов и преподавателей?

– Это была действительно серьезная проблема. Серьезная, но не неразрешимая. Во-первых, нельзя создать новый университет, если преподаватели не готовы работать по-новому. Мы отправили большинство отобранных преподавателей на годичную стажировку. Причем именно группами по факультетам – социологи работали в Манчестерском университете, социальные работники – в Лондонской школе экономики, юристы – в University College of London. Там они и писали свои личные и факультетские программы преподавания, консультируясь с британскими коллегами.

Но трудность состоит не столько в дистанции между университетскими культурами, сколько в искаженном восприятии этой дистанции. Как-то я спросил на одной из конференций, где было много студентов, учившихся в Англии, и преподавателей, стажировавшихся в английских университетах: «В чем разница между английской и российской системами образования?» Никто из российских преподавателей не сумел определить эту разницу, т.е. не смог систематически описать «технологию различий».

К примеру, никто не придал достаточного значения тому, что в британских вузах очень большую роль играют самостоятельные письменные работы студентов. Экзамены всегда сдаются в письменном виде. Текст – показатель зрелости суждения и «отпечаток» систематического образа мысли. Использование текстов позволяет сделать обучение более индивидуальным, учит самостоятельной работе с материалом. Таким образом, текст оказывается универсальным посредником между студентом и преподавателем. (Это касается общественных наук, в естественных науках все иначе – там подобным посредником может быть лаборатория.)

Намного чаще те, кому я адресовал свой вопрос, отмечали разницу в нагрузке: аудиторных часов в Англии гораздо меньше, зато значительно больше времени студенты учат себя – работают в библиотеках и т.д.

 

– В такой «культуре текстов» библиотека становится более «представительной», т.е. более выражающей сам дух университета, чем аудитория?

– Безусловно. Без библиотеки – причем библиотеки открытого доступа, где студенты могут сами снимать книги с полок, – университет, особенно постдипломный, несостоятелен, какие бы хорошие преподаватели там ни преподавали.

 

– Как эта задача решалась в Московской школе?

– История библиотеки интересна. Для начала мы обратились в Ливерпульскую школу библиотечного дела, тогда лучшую в Англии, и попросили список из двадцати тысяч книг, которых было бы достаточно, чтобы вести преподавание на трех факультетах. Они ответили: это почти невозможно. Миллион книг – пожалуйста! Но уложиться в двадцать тысяч! Это был вызов. И они как настоящие профессионалы вызов приняли. Через три месяца список был готов.

Дальше – больше. Выделенное нам помещение в 300 квадратных метров раньше было спортзалом: сверхвысокий потолок, обшарпанные стены, разбитые окна и совершенно недостаточно места для людей и книг (либо одно, либо другое). К счастью, на помощь пришел английский архитектор, писавший дипломную работу по университетским библиотекам. (Мы были знакомы, потому что наши дочери учились в одной школе.) Он приехал, взглянул на это помещение… И тоже принял вызов. Сказал: книги поднимем вдоль стен, сделаем балюстраду а-ля второй этаж, потолок чуть-чуть опустим, чтобы не было психологического дискомфорта. Когда он это все спроектировал, выяснилось, что строить некому. Сейчас это вообще не составило бы проблемы, а тогда нам пришлось приглашать английских строителей. Пригласили. Я вышел их встречать и увидел, что они привезли с собой даже цемент. Я спрашиваю подрядчика: «Вы с ума сошли, везти цемент из Англии?!» Он отвечает: «Мы не первый раз работаем в России и уже научены горьким опытом: когда нам экстренно понадобится мешок цемента, именно нужного нам качества не окажется». Вот и привезли с собой даже гвозди. Все это время я сдерживал натиск академии, которая требовала начать занятия. Я настоял на том, чтобы их отложить на год: нет библиотеки – нет университета.

Строители сдали проект с опозданием в четыре дня. Помню, как мы принимали помещение – стояли полукругом: с одной стороны мы с коллегами, с другой – английские рабочие. Когда те смиренно извинились за срыв сроков, мои коллеги начали хохотать. Я ведь слово в слово перевел им слова строителей. Англичане заволновались. Спрашивают, что так расстроило моих российских коллег. Я их успокаиваю: нет-нет, коллеги очень довольны, но извиняться за четыре дня опоздания здесь не принято. В России это не считается опозданием.

Среди тех, кто принимал работу, было несколько коллег из разных университетов. Один из них сказал: «Знаешь, Теодор, я тебя поздравляю – такой компактной, хорошо организованной и «user-friendly» библиотеки и в Манчестере нет». А парочка россиян заметила: «Хорошо. Как жаль, что через несколько месяцев ничего не останется, все растащат. А что не растащат, испортят». Этот аргумент: «Вы не знаете наших людей…» – мне уже был знаком. Я разозлился, ответил: «Когда я приглашаю к себе домой много гостей, то мою полы до блеска: желания плюнуть ни у кого не возникает». Через два года мы провели физическую проверку – это когда каждая книга снимается с полки и прощупывается. Оказалось, что у нас потеря фонда – 1% в год. Это лучше, чем в Манчестере.

Я много говорю о библиотеке потому, что ваш вопрос касался элементов университетской культуры. Культура университета – это культура библиотек, книжных полок, семинаров, споров, открытого доступа к Знанию, а не «культура аудиторий», где знание транслируется в одностороннем порядке. Это не вопрос «Запада» – английский университет особенно чувствителен в этом отношении. Например, во Франции студент может весь год провести в аудитории, ни разу не пообщавшись со своим профессором, и там часто правит культура лекций.

 

– Московская школа сильно выделялась на фоне большинства российских и московских вузов той поры? 90-е годы были тяжелым периодом в университетской истории России.

– На какое-то время МВШСЭН стала одним из самых богатых вузов в городе. Правда, на короткое время. Но стиль работы сохранился: мы не «учим студентов», мы «работаем со слушателями». Не следует распыляться – и мы сфокусировались на постдипломной сфере и создании новых образовательных программ.

Часто факультеты и специализации, которые мы открывали, были новы не только для российского образования. Некоторых из них не было на тот момент и в Англии. Когда мы готовили к открытию факультет «Менеджмент в сфере культуры», нам не удалось найти английский университет с такой программой, чтобы получить валидацию. Когда мы, наконец, создали факультет «Cultural management», оказалось, что во всей Великобритании его аналог есть только в Шотландии. В Шотландии издавна существовало понятие «Heritage Industry» («Индустрия или ремесло культурного наследия»). В итоге валидацию мы получили от университета Абердина. И когда спустя четыре года манчестерские коллеги спросили, почему мы не валидируемся у них, я сам предложил им получить у нас валидацию.

 

– В начале 90-х английская и российская университетские культуры напоминали две замкнутые герметичные системы – непрозрачные друг для друга и во многом друг другу чуждые. Изменилось ли что-то за эти пятнадцать лет?

– В определенной степени они так и остались замкнутыми. Причем обе – англичане недостаточно научились у Востока, хотя могли бы. На сегодняшний день в английских университетах учится большое количество российских студентов. Я не думал, что именно этот путь станет основным путем интеграции. Мне кажется, что создание университетов смешанных традиций – гораздо более перспективное направление. Однако в России началось сильное расслоение, и богатые люди стали отдавать явное предпочтение английскому образованию.

 

– Вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее. Проблема в Болонском процессе?

– Нет, дело не в нем. К Болонскому процессу английские вузы довольно равнодушны – они убеждены в своем превосходстве, и эта самоуверенность ослабляет не меньше, чем непродуманные реформы. Международное сообщество говорит: «Давайте унифицируем образовательное пространство», англичане как вежливые люди отвечают: «Да-да, конечно» – и мало что делают. Причина университетской стагнации не в прошлых удачах – тут работает комбинация многих факторов.

Например, кризис идеологии: движение от развития аналитического мышления к фактографии и трансляции «готовых знаний». Императивом английского университетского образования было: «Научить думать!» Этот императив распространялся сверху вниз: от Оксфорда и Кембриджа к «новым» вузам. Если в Оксфорде и Кембридже тьюторское занятие проводилось преподавателем с двумя студентами (что невероятно дорого), то, скажем, в Шеффилде, где я начинал работать, на тьюториале присутствовало восемь-десять студентов, и он ослаб. Но принцип был схож.

Далее, надо помнить, что тьюторское занятие – это как раз способ научить людей писать. Сначала просто заставив их писать, а потом работая с текстами, обсуждая предложение за предложением. В дискуссии студентов (и между собой, и с преподавателем) – в дискуссии по поводу текстов – рождается привычка к ясному систематическому мышлению. Но если университет переполнен, ничего не получится, система даст сбой. А это как раз то, что можно наблюдать сейчас и в Англии, и в России: массовизация университетского образования, переполнение аудиторий. Для английской системы, где ценность дискуссионной аналитической работы в малых группах заложена в самый фундамент университетского образования, такая тенденция губительна.

Другая проблема – бюрократизация и избыточная формализация работы вуза. Стремление унифицировать все, что только поддается унификации, не идет на пользу университетскому сообществу. Когда я общаюсь с преподавателями в Манчестере (а там сейчас среди профессоров много моих младших коллег и студентов, с которыми мы работали на факультете еще в 80-х), я постоянно чувствую их недовольство тяжелым бюрократическим бременем и формализацией. Университет – не то место, где можно безнаказанно «закручивать гайки».

 

– Но это давление обычно компенсируется разного рода поощрениями…

– Бывает, отнимают у университета часть его свобод и взамен открывают несколько новых корпусов. Всего один пример: в Манчестере для факультета общественных наук сейчас строят новое здание. И пространство в нем организовано таким образом, чтобы студенты не имели возможности свободного прохода в комнаты преподавателей. Объяснение: удобство преподавателей, чтобы им «не мешали писать». Я когда-то дружил с девушкой, работавшей в государственной психиатрической службе. Когда она вела меня по коридорам одной из клиник, в ее руке позвякивала огромная связка ключей. Я отчетливо помню этот звук, для меня он – символ старомодного сумасшедшего дома. Университет, в котором студент «огорожен» и «дистанцирован» от преподавателя, в котором пространство учебы и пространство науки существуют раздельно, – это и есть старомодный сумасшедший дом.

 

– Эти тенденции английской университетской жизни как-то сказываются на Московской школе?

– Гораздо меньше, чем могли бы. Мы – небольшое «камерное» учебное заведение. Это наше огромное преимущество. В условиях, где интерактивность – базовая идеология преподавания и каждый преподаватель знает каждого студента в лицо и по имени, знает его область интересов и тему исследования, бюрократизация невозможна.

 

– Последние десять лет вы имели возможность изнутри наблюдать российскую систему образования. Насколько сильно она, на ваш взгляд, изменилась?

– Менялась, но медленно. Происходит «раздувание» университетов: количество студенческих мест растет, что поддерживает «советскость» преподавания. Есть логика объективных параметров, и она работает против вузов, страдающих гигантоманией. Массовизация тесно связана с усилением бюрократичности: крупным университетом трудно управлять, а когда администраторам трудно управлять, они «закручивают гайки» и устраивают очередной виток формализации.

Другая проблема – особая мода на дипломы о высшем образовании, которая поддерживает и усиливает тенденцию массовизации. В таких условиях начинает давать сбои система выдвижения наиболее способных и талантливых. В некоторых вузах зреет недовольство таким положением вещей: формируются инициативные группы, настроенные против существующей модели преподавания.

 

– Что остается системе образования?

– Принять вызов высококачественного образования и продолжать движение.